Интерим 7: Губители Миров

 Интерим 7: Губители Миров

Art from Legatus 505 MV: https://www.youtube.com/watch?v=6ycwVMsM3l0

  Яркие золотистые глаза, наполненные любопытством, смотрят на меня, ведь он был призван. Тиканье часов — единственный звук, прерывающий тишину в комнате, пока я осторожно пытаюсь подобрать слова.

  «Что ты сделал?» Спрашиваю я. Обычно такой вопрос задавал мне он. В детстве я часто приходил к профессору Канису за советом, и он всегда видел вину и смятение на моем лице, понимая сразу, куда повернется разговор. Теперь меня стало сложнее читать. Но не так сложно, как его. Его лицо отягощено десятилетиями прожитых лет. Сердце очерствело за века, что он прошел. Половина лица скрыта под бородой, и это не помогает. Коричневые волосы лежат на лице, как земля на трупе.

  «Овид, и я рад тебя видеть. Нет-нет, заходи, всегда пожалуйста... О, мы же в твоей комнате. Прости, дитя, должно быть, задремал. Почему-то не помню, чтобы приходил». Глубокий голос Каниса наполнен наигранным удивлением и не скрываемым обвинительным тоном. Вентиляторы моей системы снова ожили, изо всех сил борясь с дневной жарой.

  «Об этом не переживай. Мне надо знать, что ты со мной сделал, Канис», говорю я, голос слегка дрожит. Вопрос, когда-то не выходивший из моей головы, который я даже задавал пару раз, но всегда получал лишь самый простой ответ без дальнейших размышлений.

  Канис поднялся с места, где сидел. В детстве он возвышался надо мной, словно бог. В то время он и правда походил на него. Мой спаситель. Мой создатель. Тот, кто построил все. Даже сейчас, во взрослом возрасте, он все еще выше на несколько сантиметров. Как раз настолько, чтобы мне приходилось слегка запрокидывать голову для зрительного контакта с ним.

  Медленный глубокий вздох сорвался с его губ, пока он шагал по комнате, разглядывая каждую деталь. «Ты знаешь, что я сделал, дитя. Четыре революционных кибернетических импланта, никогда ранее не виданный трансплантируемый кинестетический позвоночник, крайне незаконные модифицированные Глаза, способные переключаться между режимами зрения, и, конечно, Троакс, чье нейрохранилище обладает большим объемом памяти, чем тебе за всю жизнь понадобится». Канис закончил рассказ, прервав зрительный контакт, чтоб взглянуть на аконит на моем столе. Он протянул руку, чтоб коснуться лепестка, но остановился и уставился на меня. Его насмешливая улыбка не выражала обычной радости от поддразнивания. Вместо этого в ней был только вызов — он словно подталкивал меня продолжить.

  «Что насчет моего разума, Канис? Почему последнее время я не могу доверять собственным воспоминаниям». Мое лицо не выдавало эмоций, но речь звучала быстрее, чем обычно. Нужно успокоиться. Взять себя в руки и действовать рационально. Один неверный шаг — и то хрупкое равновесие, что я наконец обрел, рухнет.

  «Ты пробовал терапию?» Канис пожал плечами, и из его груди вырвался тихий смешок. «Даже одиноким волкам иногда нужна помощь. Застревать в своих мыслях вредно, малыш». Он повернулся, чтоб вновь взглянуть на меня, слегка оперший спиной о стол и положив на него руки. «Я знаю, о чем говорю».

  «Ты пиздецки смешной, старик. Хватит. Мне нужно, чтобы ты хоть раз был серьезен».

  «Ты не захочешь, чтоб я был серьезен, поверь, дитя». Его костяшки побелели, когда он вцепился в стол для опоры. Вместе с цветом исчезла и улыбка — насмешливая усмешка сменилась вызывающим взглядом.

  Я отвел взгляд, испуганный этими золотистыми прожекторами, устремившимися на меня. Я всегда старался держаться в тени, но этот человек… он буквально создал меня. Как я мог чувствовать себя иначе, чем обнаженным, под его взглядом? Он злился раньше, расстраивался, разочаровывался, но никогда не смотрел на меня с такой холодностью. «Мне нужно знать, Канис. Пожалуйста… расскажи мне о Солисе Легате?»

  «О-хо, вот имя, которое я не слышал уже годы. Первый легат Республики. Герой народа. Защитник угнетенных. Последний раз я слышал это имя, когда Лулу читала тебе сказку на ночь между операциями». Лулу… он никогда не называл свою жену Лулу при других. Это имя обычно предназначалось только ей. Тайна, которую они делили лишь между собой. Гелу носила сердце на рукаве, не скрывая чувств от мира, но Канис был другим. То, что он ценил, следовало оберегать от всех остальных — чтобы они не нашли способ это осквернить. Я слышал это прозвище только тогда, когда они думали, что я без сознания или не рядом.

  «Я не про истории, которые твоя жена-»

  «Назови ее по имени!» приказал Канис, отойдя от стола и сократив дистанцию между нами.

  Моя спина ударилась о стену комнаты, и я изо всех сил старался не рухнуть. Я даже не заметил, как отступал, но Канис не пытался схватить или толкнуть меня. Просто смотрел тем же взглядом, который даже не пытался скрыть. Отвращение. Вот что это было.

  «Истории, которые Гелу рассказывала мне», поправился я, не в силах скрыть дрожь в голосе. Язык тела Каниса смягчился, он скрестил руки на груди и снова вздохнул. Вентиляторы компьютера замедлились, и на мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их мягким гулом.

  «Ты говоришь не о Солисе Легате из истории и легенд. Ты имеешь в виду того Солиса Легата, которого я спас?»

  Мои Глаза фокусируются на Канисе, когда он возвращается к столу и снова смотрит на цветок, ожидая. Уже не было неожиданностью. Я существовал только благодаря Канису. Никто больше не создавал оружие, столь же смертоносное, как он. Когда я увидел, что сила Солиса превосходит мою, у меня появились подозрения, но то, что вырвалось из его головы, почти подтвердило их.

  «Ты создал эту… штуку?» спрашиваю я, не зная, назвать ли ее андроидом или киборгом.

  «Спас, дитя. Я спас Солиса Легата после того, как остальные Арбитры казнили его за измену. Он был самым преданным солдатом Республики, и я не хотел, чтобы его жертва была напрасной».

  Я открыл рот, чтобы спросить еще, но слова застряли в горле. В груди возникло тягостное чувство, грозившее утянуть меня в бездну, из которой я мог уже не вернуться.

  «Чем… чем оно было?»

  «Он», поправил Канис. Он даже не оторвал взгляда от аконита, снова ожидая моего хода. Я сглотнул, заставляя рот шевелиться, даже если разум едва функционировал.

  «Кем он был, Канис?»

  «Он был хорошим человеком», начал Канис, отстукивая на столе тот же мотив, что и всегда. Вентиляторы моей системы болезненно заскрипели, пытаясь справиться с жарой в комнате. «Хорошим человеком, который не заслуживал, чтобы его жизнь оборвалась так рано».

  «Так ты дал ему жизнь?» мой голос едва громче шепота.

  «Я не давал ему жизнь, малыш. Я не бог».

  «Тогда кто ты?» вопрос вырвался прежде, чем я успел его сдержать, но я быстро добавил: «Что ты сделал, чтобы спасти его?»

  «Сначала — простая операция», ответил Канис, и его голос был так же холоден, как взгляд. «Когда я доставил его в лабораторию, он уже был клинически мертв. Я подключил его к аппарату искусственной вентиляции легких, сделал переливание крови и установил кардиостимулятор, чтобы сохранить его тело. Затем я создал Импринт его сознания и поместил тело в криогенный сон, чтобы оно не разлагалось». Меня передернуло от формулировки, но Канис продолжал, будто это было нормально. «Импринт не сработал, как ты можешь догадаться. Его мозг был уже мертв при сканировании, поэтому и в Импринте нейронные пути оказались повреждены. Именно это мне и было нужно». Канис повернулся, снова поймав мой взгляд, его улыбка стала еще более искаженной, будто он подначивал меня своими откровениями.

  «Так что я сделал то, что сам всегда запрещал другим. Неделями я изучал код его Импринта, внося правки. Как нейрохирург манипулирует плотью, я манипулировал его кодом. И после почти года работы с Импринтом, имитирующим разные степени повреждения мозга, я наконец получил Солиса Легата, который мог думать и функционировать».

  «Ты… а как насчет-»

  «Еще не все, малыш». Канис пересек комнату тремя длинными шагами, снова глядя на меня сверху вниз, так близко, что я бы почувствовал его дыхание на своем лице, будь это возможно.

  «Я привел Солиса обратно в чувства, но этого было недостаточно, чтобы привести его обратно к жизни. Это был всего первый век Республики. В те дни объем данных, необходимых для хранения Импринта, был огромным, и для одного Импринта требовалась информационная башня размером с человека. Возможности вместить весь этот материал в человеческий череп попросту не было, так что я снова погрузился в криосон и просыпался каждые десять лет на неделю или вроде того, чтобы изучать все новые достижения в области технологии, предлагать идеи и теории, работать над некоторыми тут и там, затем возвращался ко сну.  Прошло еще полтора столетия, прежде чем они, наконец, совершили значительный прорыв для моей работы. Нанобиотехнологии. Какому-то гению в коммуне удалось усовершенствовать технологию, которая позволяла запрограммировать ДНК на хранение компьютерных данных на молекулярном уровне и выполнять задачи точно так же, как компьютер. Бум! Прорыв тысячелетия — и эти дураки просто использовали его для экономии энергии, сокращения отходов и места для хранения! Все, что нам пришлось обменять на эти данные — несколько патентов на искусственный интеллект и военные дроны, и я вернулся к работе над программированием первого биологического Импринта». Канис тихо усмехнулся, когда я почувствовал, как на моем лбу проступил холодный пот. «Первого», он сказал. Я всегда подшучивал, что был чудовищем Франкенштейна, но оказалось, что Канис игрался с границей между жизнью и смертью еще задолго до моего появления на свет.

  «Получается, что Солис был... Чем-то между Импринтом и человеком?» Спросил я.

  «Что значит человек?» Он ответил, осматривая меня с отвращением с головы до ног. «Если все дело в сознании и воле, то Импринты всегда были такими же людьми, как и мы. Если дело в организме из плоти, то многие граждане Республики уже давно подобны машинам, чем людям. Не перебивай, я еще не закончил отвечать на твой вопрос. Дальше я должен был перенести новый мозг Солиса обратно в его тело, но остальные арбитры были не без причин обеспокоены возвращением человека, который уже показал себя в плохом свете и пытался покончить с их жизнями».

  «Это заняло у меня еще несколько месяцев без сна, но в конце концов, методом проб и ошибок я смог выяснить, какие части данных Импринта хранились в воспоминаниях, и изолировал те, что включали в себя правду о Сенате Арбитров и смерти Солиса».

  «В каком смысле методом проб и ошибок?» Перебил я. Глаза Каниса сузились, и он, наконец, отводит от меня взгляд, замолкает на мгновение, а затем возвращается к волчьему акониту и продолжает.

  «Ты понял о чем я. В свое время ты видел многих любителей, которые делали то же самое. Я еще не написал код, позволяющий считывать определенные воспоминания или анализировать их, так что я работал по старому способу. Я стирал части памяти, включал Солиса, разговаривал с ним о его воспоминаниях, затем выключал и перезагружал до тех пор, пока не убедился, что я смог стереть все подробности о его маленьком открытии и последовавшем за ним психическом расстройстве».

  Я ухватился за стену, пытаясь сохранить равновесие, ощутив внезапное головокружение. Он был прав, я видел многих любителей, пытающихся изменить воспоминания Импринта в те времена, когда я был одновременно и в Ауксилии, и легатом. Импринты с нарушенной памятью часто просыпались с ощущением, что что-то не так, испытывали боль или становились нестабильными из-за отсутствия важных частей их воспоминаний. Их мозг давал сбой, и все их существование ощущалось ошибкой. Большинству мужчин, даже после нашей военной подготовки, было тяжело воспринимать Импринтов не как людей.

  «Разве тебя не заботили Импринты?» Спросил я почти шепотом. За все время, что я знал его, Канис всегда с бережностью относился к детищам его экспериментов, словно к людям. Сейчас он говорит о Солисе так, будто все эти месяцы пыток в виде перезагрузок и пробуждений не значат для него ничего. Мне однажды пришлось испытать похожий опыт, выслеживая незаконно управляемого Импринта. Это можно сравнить с ситуацией, будто человека убивали и возвращали к жизни сотни раз, и он помнил каждый болезненный конец так же ясно, как и свои осознанные дни. Я избавил машину от страданий и перешел к следующей миссии без задней мысли, но я до сих пор помню боль в голосе Каниса при обсуждении того случая.

  «Они меня заботят, пацан. Даже больше, чем ты можешь себе представить... Но страдания одного не должны мешать прогрессу многих».

  Комнату наполнило тиканье часов, когда шум компьютерных вентиляторов замедлился. Каждая секунда толкала меня на путь, который я старался избегать большую часть жизни.

  «Не собираешься ничего спрашивать? Этот фарс сильно затянулся, разве нет?» Голос Каниса стал теплее, но не из-за какой-то давней привязанности, которую он испытывал ко мне. Когда я встретился с ним взглядом, он бросал мне вызов, наслаждаясь моими страданиями, пока я собирался с силами сделать следующий шаг.

  «Значит, ты стер воспоминания Солиса… Но они по какой-то причине вернулись?» Улыбка пропала с лица, и Канис скрестил руки на груди.

  «Полагаю, это нейропластичность», он ответил. «Импринт работает по принципу сканирования сознания и переноса его в цифровой вид. Он создает копию и заменяет все биологические функции, которые имеет мозг. Даже если мы сотрем воспоминания, есть шанс, что они вернутся, если так называемое "сознание" создаст новые воспоминания со схожими нервными путями. Когда я написал код, чтобы выявлять специфичные воспоминания и устранять их автоматически, стало намного проще удалять эти воспоминания каждый раз, когда они всплывали в уме. Видимо, даже у этого есть свой предел. Республика использовала Солиса в роли своего секретного оружия почти столетие после того, как я снова собрал его воедино. Даже когда сломалось его тело, они заменили все его части, за исключением искусственного мозга, который поместил в него я. Когда ты с ним познакомился, у него было стерто столько воспоминаний, сколько он не испытывал при своей первой жизни».

  Мой сжатый кулак тихо задрожал. Весь разговор звучал так буднично. Так ли он представлял себе свои эксперименты? Все они были просто пешками на пути, ведущем к его конечной цели. Ничто не имело значения, пока он получал то, что хотел. «В конце концов, Франкенштейн всегда был монстром...»

  «Извини, малой, я не совсем расслышал тебя из-за детского нытья».

  «Миллиарды... Ты убил миллиарды во времена Падения. Я думал, что смогу это понять, поскольку истории об Обреченных всегда были ужасающими. Они были чудовищами, ведущими человечество к вымиранию. Это то, что ты и другие арбитры внушали нам».

  Канис снова усмехнулся, кивнув в мое направление и ответив, «не волнуйся, я уверен, что когда-нибудь тебе удастся этого добиться. Ты и сам неплохо справляешься, малыш. Даже я оставил человечеству шанс на выживание в Падении».

  «Я встретил стольких Обреченных, Профессор. Они могут быть милыми, материалистами, эгоистами и злыми, но они ничем не отличаются от граждан Республики. Эта схожесть была всегда».

  «К чему ты клонишь, пацан?»

  «Я не смог бы сделать то, что сделал ты. Все это время я верил, что я монстр, созданный лишь для того, чтобы убивать и выполнять миссии. Снова и снова я искал оправдания своим действиям. Они просто Импринты, это было ради общего блага или, черт, это даже не имело значения, потому что смерть была лучшим вариантом, чем жизнь в этом мире!" Я не хотел кричать, но мой голос застрял в горле вместе с эмоциями, которые грозились задушить меня. «Я не могу спать по ночам, Канис! Каждый раз, когда я начинаю засыпать, я вижу их лица и слышу их крики! Каким, сука, образом ты умудряешься уживаться сам с собой после всего, что ты сделал?!»

   Теплый смех прокатился по стенам комнаты, сотрясая самые основы дома Ноктикс. «Знаешь, паренек, я бы повторил это тысячу раз, если бы пришлось. Я бы пытал каждого живого человека на этой планете так же, как я пытал Солиса, если бы это означало, что я смогу снова обнять Лулу, состариться с ней и умереть вместе с ней». Канис провел рукой сквозь аконит — растение даже не шелохнулось, его пальцы просто прошли сквозь него. Он повернулся ко мне, медленно приближаясь, и продолжил. «Как я могу жить с этим? Я существую в вечной боли, которую ты никогда не поймешь, потому что за всю свою жизнь не полюбил никого, кого не убил бы своими руками. Я живу, потому что знал, что однажды мои исследования завершатся, и я создам эпоху, где Импринты будут иметь те же права, что и люди. Где я смогу клонировать тело моей любви, перенести копию ее сознания в него и состариться вместе с ней, и я буду спать, как младенец, в ее объятиях, зная, что все, что мне пришлось сделать ради этого будущего, того стоило. Ты думаешь, что знаешь боль, потому что родился в теле, которое причиняло тебе физические страдания, но ты не имеешь понятия о настоящей боли. Ты говоришь, что не можешь спать по ночам, но каждое убийство, которое преследует тебя, мучает тебя лишь потому, что у тебя не было достаточно веской причины для него!» Канис уже стоял передо мной, сжав кулак, а я замер у стены. Кулак пролетел по воздуху, не издав ни звука, прошел сквозь меня, и его рука исчезла у меня в груди. «Ты осуждаешь меня за то, что я сделал с Солис, но сам поступал так же со мной все эти месяцы». Мы застыли на месте, будто на вечность. Импринт Каниса тяжело дышал, его кулак все еще торчал из моей груди, пока он не отдернул руку и не устремил на меня свой пронзительный взгляд. «Мы относились к тебе, как к сыну. Лулу относилась к тебе, как к сыну. Задай свой чертов вопрос, паренек. Я больше не буду смягчать удары».

   Воздух в комнате был густым и горячим, вентиляторы моего компьютера работали на пределе, поддерживая Импринт Каниса, загруженный в мою нейросеть. Мой рот открылся, но губы лишь дрожали без звука, пока я смотрел на красно-черные руки, которые Канис дал мне десятилетия назад. Вопрос, мучивший меня с той резни в трущобах, когда я впервые ощутил что-то искусственное, связывающее мои четыре конечности, наконец сорвался с губ. «Насколько я на самом деле являюсь собой, Канис?»

   «Ни на сколько». Ответ прозвучал мгновенно и без тени эмоций. Я поднял глаза на своего создателя, возвышающегося надо мной без капли сочувствия. Его фигура размылась, когда слезы наполнили Глаза, которые он сам разработал. В какой-то момент я рухнул на пол, даже не заметив этого, и теперь смотрел на Каниса так же, как в день нашей первой встречи, когда я еще стоял на своих человеческих ногах. Он нависал надо мной, его тень поглощала меня целиком. Канис отвернулся и продолжил. «Твое заболевание поражало не только периферические нервы. Оно начиналось с конечностей, но продвигалось внутрь. Со временем оно затронуло бы и твой мозг, который, по сути, тоже всего лишь пучок нервов. Поэтому я начал с конечностей и двигался к центру. Четыре революционных военных кибернетических импланта, никогда ранее не виданный трансплантируемый синтетический позвоночник, искусственная нервная система, чтобы связать все это воедино и заменить твою поврежденную, и, как у Солиса биологический Импринтовый мозг. Твой торс и органы сначала были твоими собственными, но из-за всех повреждений, которые ты наносил себе, пытаясь покончить с жизнью еще с подросткового возраста, нам пришлось заменить почти все органы до того, как ты закончил службу в Ауксилии. Они по-прежнему человеческие, но клонированы в лаборатории на случай, если они тебе понадобятся. С самого начала ты был всего лишь доказательством концепции, паренек. Я безуспешно пытался пробудить Лулу снова и снова, но она не хотела жить в мире, где не могла бы состариться со мной. Тогда я рассказал ей о тебе и предложил собрать тебя заново, чтобы доказать Арбитрам, что могу поместить их и всех остальных граждан Республики в Импринтовые тела. Они стали бы бессмертными, но были бы Импринтами, и им пришлось бы дать им те же права, что и людям. Я мог бы клонировать Лулу, и мы бы жили и умерли вместе, как и мечтали».

   «Тогда ты бушевал в трущобах, и они увлеклись чем-то большим. Зачем возвращаться к жизни в человеческих телах, если можно стать металлическими богами? Дуовселенную можно изменить, добавив осязание, и тогда все они смогут познать человечность без слабостей, которые угрожали. Так что последние пятнадцать лет я втайне работал над тобой и Солисом, совершенствуя андроидные тела, в которые они могли бы загрузиться, прежде чем дать Импринтам права человека. Все это время я старел, пока Лулу отказывалась спать, оставаясь молодой в андроидном теле и воспитывая тебя как сына — пытаясь сохранить в тебе хоть каплю человечности... но посмотри, во что это вылилось». Слова Каниса ранили больнее, чем любой физический удар. «С самого начала ты был всего лишь доказательством концепции, малыш, но Лулу любила тебя. Не будущее со мной поддерживало ее в мире, где она не могла жить. А ты сломанный мальчик, которого она хотела собрать заново больше всего на свете. Мы относились к тебе как к сыну. После всего, что произошло, всего, что я видел за последние три века, ты мое самое большое и единственное сожаление в жизни».

   Слезы хлынули по моему лицу, и я просто позволил им течь в тишине. Глубоко внутри я давно чувствовал, что не человек, но это и все остальное, что мне сказали, разбило мой и без того хрупкий контакт с реальностью. К тому времени, когда слезы высохли и я снова мог видеть четко, Канис исчез. Я позвал его, зная, что он не может отказаться от вызова, но каким-то образом отец Импринтов сумел обойти примитивное программирование, заставлявшее его подчиняться. Каким-то образом, живя в моей голове, он переписал свой код, лишь бы не говорить со мной снова. Более того, я знал, что он сумел проникнуть в мои воспоминания и увидеть истории, которые я еще не записал. Последнюю, которую я хотел рассказать в свое время, прямо перед тем, как моя батарея окончательно сядет. Теперь, когда все мои истории наконец рассказаны, думаю, остается сказать лишь одно.

   Конец.